Прежде всего, действительно, еврейские мудрецы, жившие после Аристотеля, признавали его величие и высоко ценили его многочисленные исследования и выводы. Они изучали часть его книг, в том числе то, что принято называть «Книгой о добродетелях» — «Сефер ѓа-мидот»; некоторые мудрецы даже писали к ней толкования.
Рамбам также весьма высоко отзывался об Аристотеле. В письме к Шмуэлю ибн Тиббону он пишет: «Книг Аристотеля достаточно для всего, что было написано до него, а его мнение — я имею в виду мнение Аристотеля — есть предел человеческого знания, кроме тех, на кого снизошло Б-жественное излияние».
Поэтому понятно, почему Рамбам и другие мудрецы пользовались некоторыми приёмами Аристотеля. Так, Рамбам, к примеру, в предисловии к трактату «Авот», опирается на аристотелевское разделение сил души. Он пишет: «Знай, что душа человека едина, но у неё много различных действий», и говорит о питающей, чувственной, воображающей, побуждающей и разумной силах.
Однако нужно подчеркнуть, что Рамбам не говорит, что Аристотель постиг всю истину. «Предел человеческого знания» означает высшую ступень, которой человек может достичь собственным разумом.
Рамбан описывает исходный подход Аристотеля такими словами: «тот грек, который отрицал всё, кроме чувственно воспринимаемого, и дерзко полагал — он и его нечестивые ученики, — что всё, чего он не постиг разумом, не истинно». Иными словами, Аристотель сделал чувственный опыт и возможности человеческого рассудка пределом знания. То, что не воспринималось чувствами или не постигалось рассуждением, не признавалось им истиной.
Поэтому важно понимать, что это уважение относилось прежде всего к исследованию природы, к правилам мышления, а также к описанию человеческой души и нравственных качеств, но не ко всему философскому миросозерцанию Аристотеля.
Сам Аристотель, по-видимому, пришёл к важному пониманию: он поднялся над верой во множество божеств и над греческой мифологией и попытался найти единое основание бытия — высшую силу, или первопричину, управляющую всем. Поэтому неточно называть его безбожником в нынешнем смысле слова: он верил в «неподвижного движителя». Но бог Аристотеля был отвлечённым философским началом, а не Б-гом, создавшим мир по Своей воле, открывающимся пророкам, заповедующим человеку и наблюдающим за ним.
Здесь и находится главный разрыв. Аристотель видел открытый перед ним мир — упорядоченный, действующий по законам природы. Но из этого мира, каким он представал чувствам и естественному исследованию, он не пришёл ни к цели творения, ни к смыслу существования человека, ни к воле Творца. Согласно его учению, мир вечен и не сотворён во времени, поэтому в нём нет ясного места для вопроса: кто создал мир и ради чего он создан. Именно в этих вопросах Рамбам решительно спорит с Аристотелем — прежде всего о вечности мира, творении по воле, пророчестве и Б-жественном провидении.
В предисловии к книге «Пеат ѓа-Шулхан» ученик Виленского гаона, рабби Менахем-Мендл из Шклова, приводит слова своего учителя, что Аристотель был еретиком. То есть, по мнению гаона, Аристотель мог познать истину: ему не следовало ограничиваться одним лишь знанием вещественного мира — он должен был исследовать этот вопрос и прислушаться к тем, кто знает и способен доказать, что мир сотворён Б-гом.
